«Память на коже»: что означали женские татуировки Кавказа и почему молодые женщины снова обращаются к ним
Автор: Фариза Дударова
Татуировки на кавказских женщинах — особенно живущих в регионах с преобладающим мусульманским населением — считаются запретной темой. На улицах северокавказских городов девушек с наколками почти не видно, а если спросить местных, есть ли среди их знакомых такие, большинство уверенно ответит: «Конечно, нет!»
При этом традиция женских татуировок на Кавказе существовала столетиями. Ещё недавно в горных сёлах Дагестана пожилые женщины носили на коже точки, кресты, птичьи лапы, деревья, звёзды и другие знаки — обереги, отметки помолвки, символы плодородия, любви и принадлежности.
На рубеже XX и XXI веков дагестанский исследователь Габиб Исмаилов ездил по горным сёлам и собирал истории пожилых женщин с наколками. Он фиксировал сотни символов, выбитых на их телах. Сегодня молодые кавказские женщины снова обращаются к татуировкам, но уже для того, чтобы почувствовать контроль над собственным телом.
Журналистка из Северного Кавказа Фариза Дударова поговорила с местными девушками о том, почему они решили набить татуировки и какие смыслы вкладывают в эти знаки сегодня, и с помощью исследования антрополога Габиба Исмаилова попыталась разобраться, какое значение татуировки исторически имели на Кавказе.
Совместный выпуск изданий «Весь Кавказ» и «Поле зрения».
Татуировка бабушки
— О первой татуировке я задумалась лет в семь, когда увидела рисунки на руках моей уже очень старой бабушки. Она рассказала, как они с подругами собирались и набивали друг другу цветы, узоры и разные символы. Идея сделать татуировку росла вместе со мной, — рассказывает блогерка из Дагестана Лилу Рами.
Родители Лилу развелись, когда она была подростком. После этого, говорит девушка, жизнь в Дагестане для них с матерью стала проще. Мама брала её с собой в Русский драматический театр им. Горького, чтобы она помогала рисовать задники для спектаклей и штамповать афиши. Лето Лилу обычно проводила у бабушки в горах: купалась с подругами в речке, ходила в походы, собирала травы и делала поделки из дерева.
К концу школы она решила уехать учиться в Москву. Говорит, что в Махачкале выбор казался очень ограниченным. Поэтому, получив в 2005 году аттестат, сразу же перебралась вместе с матерью к родственникам в столицу. Там Лилу поступила в университет печати и устроилась работать верстальщицей в журнал о футболе.
— Мама меня не контролировала и даже наоборот — пыталась вытолкнуть в мир, уговаривая погулять, сходить с кем-нибудь в кино и не запираться дома, — рассказывает девушка.
Своё желание набить татуировки от матери Лилу тоже не скрывала, но дала ей обещание: ничего — до 18 лет. Потом этот договор превратился в «ничего до 21-го года».
— Мама переживала, что я не выйду замуж и не найду работу, хотя я уже работала и была в отношениях. К 23 годам, когда я вышла замуж, проблема отпала сама собой, мама просто приняла меня и даже стала заступаться, когда ко мне приставали в публичных местах. Говорила, что родила меня такой.
По словам Лилу, татуировки стали для неё своего рода оберегом — «от чужой глупости и собственной лени». Они не позволяли ей работать плохо или бездельничать, чтобы не появилось повода вернуться в республику или зависеть от кого-то, кто будет решать, как она должна выглядеть.
Чтобы отдать дань бабушке и своему происхождению, Лилу вытатуировала национальные орнаменты на кистях рук. Сейчас девушка, как и хотела, забила руки до плеч. Говорит, её внешний вид вписывается в её деятельность: она арт-директор и блогерка. В своих социальных сетях Лилу рассказывает в том числе про права женщин на Северном Кавказе.
Хейт из-за выбора темы постов или внешнего вида стал для Лилу привычным фоном.
— Больше десяти лет веду соцсети, и каждый раз, когда смею заявить, что я дагестанка, на меня льётся тонна проклятий и самых разных грязных слов от очень «религиозных» людей. За редким исключением: попадаются люди, которые пишут что-то доброе, советуют покаяться и «вернуться к вере». Но моя семья никогда не была религиозной, я никогда не считала себя мусульманкой и не жила по канонам религии, — говорит Лилу. — У нас в принципе сложно принимают людей с любыми отличиями. Что говорить, если в республике до сих пор запрещается некоторая музыка, одежда и даже за яркий цвет волос могут захейтить. Чтобы вы понимали: когда мне было 12–13 лет, мы с мамой покрасили дома стены в ярко-синий цвет и развесили картины. Позже добрые люди мне донесли, что моя мама, художница, считается городской сумасшедшей.
В августе прошлого года девушка рассказала в Инстаграме, что её бабушка с татуировкой не была исключением, и дагестанские женщины веками набивали на коже замысловатые узоры. В качестве подтверждения она опубликовала фотографии пожилых дагестанок.
Как школьный учитель начал исследовать татуировки горянок
Фотографии, которые разместила Лилу на своей странице, сделал дагестанский исследователь Габиб Исмаилов. Он много лет работал школьным учителем русского языка и литературы.
В начале 1990-х в село Гапшима, где жил Исмаилов, приехал исследователь из Оксфорда Роберт Ченсинер. Он изучал кайтагские вышивки — редкие декоративные ткани из Дагестана с вышитыми яркими орнаментами и древними символами — и искал людей, которые могли бы помочь ему с работой.
«Мы пришли к нашей теме окольным путём. В 1992 году Габиб и его жена, учительница Патимат, показывали мне село Гапшима, когда мы изучали кайтагские вышивки. — вспоминал Ченсинер в книге «Tattooed Mountain Women and Spoon Boxes of Daghestan», вышедшей в Лондоне в 2006 году. — Мы беседовали с несколькими пожилыми женщинами, пытаясь узнать, помнят ли они, как вышивали их матери и бабушки. Случайно заметили, что у нескольких пожилых женщин на предплечьях были тёмно-синие татуировки. Габиб оживился, увидев мой явный интерес».
Жена и дочери Исмаилова со временем стали специалистками по кайтагской вышивке, а сам он занялся темой, о которой почти никто не писал, — рисунками на коже горских женщин. Впрочем, изображения на теле были ему знакомы с детства: у его матери, Аминат Алиевой, на предплечье были выбиты две точки, заключённые в круг.
«В селении Гапшима в начале весны отмечали праздник «Шин даркьес» — день очищения горных родников перед выпасом скота. К вечеру он превращался во всеобщее гулянье с танцами, стрельбой и свахами. На одном из таких праздников, вспоминал Исмаилов, его мать получила свою татуировку на предплечье. Она означала «Помолвлена».
Исследование Исмаилова многим казалось странным: одни не верили, что у дагестанских женщин вообще были татуировки, другие не понимали, как мужчина может говорить с ними о столь сокровенной теме. Женщины редко соглашались показывать наколки и почти никогда — фотографировать их. Некоторые говорили, что снимок способен «укоротить жизнь на несколько лет.
«Доверие приходилось нарабатывать годами. С 1991 по 2007 год Исмаилов ездил по горным сёлам Дагестана: за это время он опросил более 500 женщин в 140 сёлах 35 районов. Во многом ему помогало то, что для местных жителей он был «своим». Постепенно женщины начали рассказывать о значении знаков, о том, как в молодости делали татуировки и зачем они были нужны. В консервативных горных сообществах такие разговоры с мужчиной могли обернуться серьёзными конфликтами.»
Энциклопедия знаков
Из этой работы постепенно сложилась картина почти забытой традиции. За шестнадцать лет полевой работы Исмаилов собрал и графически зафиксировал 1545 татуировок. Авторы книги описывают их как «живой словарь древних символов» — знаков, связанных с защитой, плодородием, семьёй, болезнью, браком и невидимым миром.
Среди них были изображения птиц, змей, деревьев, человеческих фигур, солярные символы, родовые знаки и тамги, следы древних верований и алфавитов.
Те же символы встречались не только на коже женщин, но и в вышивке, резьбе по дереву, каменных узорах и бытовых предметах. По наблюдению исследователей, татуировки были частью общего визуального языка, существовавшего по всему Дагестану, — системы знаков, жившей одновременно в ткани, дереве, камне и плоти.
Многие из этих символов, как считают авторы книги, предшествуют исламу и сохраняют следы более древних верований — солярных образов, языческих представлений и родовых меток. Некоторые значения уже невозможно точно расшифровать, но собранный Исмаиловым материал показывает: женские татуировки сохранили память о культурных слоях, давно исчезнувших из повседневной жизни.
Татуировки в Дагестане были частью закрытого женского мира. Значение знаков нередко скрывали даже от мужей и братьев. Одна из женщин из Цахура называла свои наколки «зашифрованной информацией». Исмаилов мог видеть символы — точки, птиц, знаки на арабском алфавите, — но не всегда понимал, что именно за ними стоит.
Женское тело становилось своего рода архивом: татуировки хранили память о происхождении, защите, браке, родстве и личной истории — даже тогда, когда первоначальные смыслы этих знаков уже начинали исчезат.
Основной массив таких татуировок исследователь обнаружил в районах проживания даргинцев, лакцев, лезгин, табасаранцев, агулов, рутулов, цахурцев и кумыков. В аварских районах встретить удавалось с большим трудом.
Обереги на коже
В дагестанском селе Каякент Исмаилов сфотографировал 80-летнюю кумычку по имени Ажха. На её ногах были вытатуированы птичьи лапы. Считалось, что такой знак делает ноги «лёгкими, как у птицы». Похожие рисунки исследователь обнаружил ещё у двух женщин в этом районе.
Многие татуировки воспринимались как обереги: считалось, что они защищают от болезней, сглаза, злых духов и помогают сохранить плодородие. Почти у каждого знака было своё значение — иногда магическое, иногда вполне практическое.
Житель аула Танты по имени Магомед показывал Исмаилову две крупные точки на большом пальце правой руки. По его словам, эти знаки сделала ему мать, когда он был ребёнком и часто болел: татуировка должна была защитить его от сглаза. Это был единственный мужчина с наколкой, которого исследователь встретил в горных сёлах Дагестана.
В большинстве случаев татуировки делали девочкам — как знак перехода во взрослую жизнь. Наносили их обычно замужние женщины, у которых уже были собственные наколки. Иногда решение принимала старшая женщина рода.
Бывало и так, что девушки татуировали друг друга сами. Подруги прокалывали кожу иглами, смешивали кровь с краской — после этого они считались ритуальными сёстрами. Процедура была болезненной: кожу прокалывали снова и снова, а раны обрабатывали тем, что было под рукой. Но именно пережитая боль, вспоминали женщины, делала татуировку предметом особой гордости.
Краску для татуировок готовили из того, что было под рукой: сажи, золы, сока растений и ягод. В ауле Гапшима использовали тёмные ягоды, которые называли «кошачьими грушами» — они росли на кладбище и оставляли на коже почти чёрный след. В некоторых лакских сёлах применяли растение «ослиное молоко»: после введения под кожу его сок становился сине-голубым и держался всю жизнь.
Татуировки нередко воспринимались как защита от злых духов.
В Гапшиме Исмаилов зафиксировал символ перекрещённых рук. Его вырезали не только на коже, но и на стенах домов и деревянных плугах — считалось, что этот знак не позволяет злым духам проникнуть внутрь.
Некоторые знаки были связаны с плодородием, другие — с социальным статусом или семейной историей. На груди женщины иногда изображали маленькие человеческие фигурки — их наносили те, кто хотел иметь детей. В Гулаттах дочери богатых семей носили точки на фалангах пальцев: они означали, что свататься к ним могут только состоятельные женихи. В Хиях женщины набивали сабли и щиты — в знак того, что их мужчины были оружейниками.
Самыми распространёнными оставались точки. Небольшая точка между бровями защищала от сглаза. Жительница Цахура Гаджиева Фати объясняла: одна точка означает «Я», две — «Я и ты», три — «Я тебя люблю». А татуировка из двух точек, соединённых кругом, у Османовой Зазай из Гапшимы означала приглашение на танец от мужчины, который позже стал её мужем.
Кхамис из села Харшли показывала на руке восемь точек, выстроенных в ряд: «Это моя дорога», — говорила она. Другая женщина называла похожий рисунок «звёздным мостом» и показывала рукой в сторону Млечного Пути.
«Наши далёкие предки считали себя детьми Матери-Природы. Они читали её знаки и символы, пытаясь найти ответы на вопросы, на которые не существовало ответов», — писал Исмаилов.
Почему традиция исчезла
К тому времени, когда исследователи начали документировать традицию в 1990-х, она уже исчезала вместе с последним поколением женщин, которые ещё носили эти знаки на теле. Носительницы уходили, а вместе с ними — и живая память о значении символов.
Но исчезновение шло не только естественным путём. В Дагестане последних десятилетий нарастало враждебное отношение к женским татуировкам — на волне нового исламского возрождения. Ислам запрещает наносить изображения на тело, и эта норма всё жёстче применялась к пожилым носительницам. Исмаилов фиксировал достоверные случаи, когда
Реакция самих женщин тоже различалась. Одни с недоверием относились к словам, что в Коране нет прямого запрета на татуировки и что этот запрет появился позже в богословских трактовках. Другие — даргинки и лачки — говорили, что татуировки украшают женщину и придают ей особый шарм.
«Для нас ясно одно: татуировки не являются порождением мировых религий, а уходят корнями в значительно более древние, доисламские пласты культуры», — писал Исмаилов.
«Сейчас возьму нож и вырежу это»
Как и дагестанские женщины в прошлые века, 27-летняя ингушка Хадижа*, решив сделать свою первую татуировку, обратилась к природному образу.
Хадижа родилась и выросла вне Ингушетии, в среде, где большинство людей были русскими. С детства она жила между двумя мирами. Отец старался оградить её от «чуждой» культуры, но многие вещи всё равно вошли в повседневную жизнь семьи — например, празднование Пасхи с куличами и крашеными яйцами.
В подростковом возрасте Хадижа вместе с семьёй вернулась в Ингушетию. Там она окончила школу, поступила в университет и, по её словам, впервые остро почувствовала ограничения, связанные с представлениями о том, какой должна быть ингушская девушка.
— Когда я жила в Ингушетии, я искренне не понимала, почему не могу позволить себе элементарно носить любимые джинсы или кататься на велосипеде. Мне казалось, что единственное, что может позволить себе ингушская девушка, — это безропотно слушать старших и подчиняться мужчинам.
Подчинялась Хадижа не во всём. Она сделала короткую стрижку — в регионе, где длинные волосы считаются важной частью женского образа. В этом она видела способ показать, что вправе сама распоряжаться собственным телом.
В 20 лет Хадижа поступила в московский университет. В свой день рождения она решила сделать татуировку — «Маьлха йоI», что в переводе с ингушского означает «Дочь солнца». По её словам, так она пыталась примирить две части собственной идентичности: одну — связанную с родиной, традициями и происхождением, и другую — стремившуюся к большей свободе, но без отказа от своих корней.
— За всеми этими красивыми словами, как я позже поняла, скрывалась сильная неуверенность в себе и внутренний конфликт. Татуировка была попыткой спрятать то, что причиняло мне дискомфорт — и внешне, и внутри, — говорит Хадижа.
Когда отец — человек вспыльчивый и эмоциональный — увидел татуировку, его первой реакцией были слова: «Сейчас возьму нож и вырежу это». В тот момент Хадижа подумала, что жизнь закончена.
— Но в итоге он сделал, наверное, самое важное — просто принял меня. Так же, как принимал и раньше: с короткими волосами, с моими экспериментами в одежде. И за это я ему благодарна.
Хадижа была уверена, что надпись, набитая над сердцем шрифтом Times New Roman, останется с ней навсегда.
— Это внутри меня и никуда не денется. Никакой лазер не сотрёт мою историю и мою идентичность.
«Душа человека не знает оков»
Как и Хадижа, в какой-то момент начала сводить татуировки чеченка Заира*. Но для неё этот процесс был связан прежде всего с давлением семьи.
До восьми лет Заира жила в Чечне. Во время Первой российско-чеченской войны семья бежала в Европу.
— Мои родители и раньше были очень традиционными — придерживались чеченских адатов, сводов обычаев и неписаных правил поведения, не всегда напрямую связанных с исламом. Но спустя несколько лет в Европе, как и многие иммигранты, стали ещё и более религиозными. У меня никогда не было права решать, что делать со своим телом, — вспоминает Заира.
По её словам, жизнь в семье была жёстко ограничена: ей разрешалось ходить только в школу и сразу возвращаться домой. После учёбы от неё ожидали замужества. Несколько лет ей удавалось этого избегать, но со временем выбор, как ей казалось, свёлся к двум вариантам — выйти замуж или уйти из дома.
Заира не была религиозной и не представляла для себя такого брака. Она хотела путешествовать, учиться и жить иначе.
Пытаясь найти способ уехать, Заира наткнулась в интернете на организацию, помогающую девушкам, оказавшимся под угрозой принудительного брака. Чтобы выходить в сеть, она подделывала школьное расписание: добавляла в него лишние часы, говорила родителям, что задерживается на занятиях, а сама шла в библиотеку. Позже старший брат дал ей смартфон, который можно было прятать от родителей.
В какой-то момент Заире удалось убедить семью отпустить её из дома — для этого она подделала письмо якобы из центра занятости.
Так она сбежала.
Первое, что она сделала после побега — побрила голову налысо и набила татуировку, цитату писательницы, феминистки Вирджинии Вулф: «I am rooted but I flow» (i) (буквально эту фразу можно перевести так: «Я близка к корням, но я в потоке» — это образ идентичности, которая одновременно имеет корни, но не застывает и меняется, как поток). «Немного кринжово, знаю, но мне было 19, окей!» — говорит девушка.
— Эту башню нарисовал мой отец. Когда я ушла из дома, татуировка стала способом как будто взять его с собой. Она напоминала мне, как сильно он гордился своим происхождением. Это было тем, что нас объединяло.
Спустя несколько лет Заира вернулась к семье после смерти близкого родственника. Братьев и сестёр её татуировки не беспокоили, от отца она их скрывала, а мать постоянно просила свести. Чтобы сохранить отношения с семьёй, Заира согласилась.
— Татуировки определённо были способом вернуть себе право на тело. Когда я начала их удалять, то плакала после сеансов. Не из-за боли — мне казалось, что я теряю что-то своё.
Сейчас, после лазерного сведения, татуировки стали бледнее, но продолжать их удаление Заира передумала. Со временем, говорит она, пришло понимание, что отказываться от важной части себя необязательно. Отношения с семьёй при этом наладились. В мае у девушки запись в тату-салон.
Похожую историю рассказывает и ингушка Мадина*. Первые татуировки она сделала в 18–19 лет. Это были «партаки» — их набила знакомая, только начинавшая работать в технике хендпоук, когда рисунок наносится вручную иглой без машинки.
— Наверное, главным было желание отвоевать право на своё тело — и в целом самой решать, как выглядеть и как жить. Одна из моих татуировок напрямую связана с темой свободы, — говорит Мадина.
Речь о надписи «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков», набитой на её руке. Эту фразу в 1976 году художники-диссиденты Юлий Рыбаков и Олег Волков написали на стене Петропавловской крепости в Ленинграде. За акцию оба получили шесть и семь лет тюрьмы соответственно.
— Я понимала, что татуировки могут повлиять на мою жизнь, если родители о них узнают. Но тогда мне было всё равно: я рассчитывала, что со временем смогу отстоять свою независимость. Так в итоге и получилось.
Родители узнали о татуировках не сразу — и от других людей. К тому моменту Мадина уже жила отдельно. Позже мать просила её свести рисунки, но девушка отказалась. Со временем отношения в семье стали спокойнее. Родители по-прежнему не одобряют татуировки, но теперь просто принимают их как часть её жизни.
— До недавнего времени я вообще редко бывала в Ингушетии. Когда приезжала, старалась не показывать татуировки открыто. Только однажды гуляла по Магасу в футболке, но не помню какой-то особой реакции — скорее всего, меня просто приняли за туристку.
Сейчас я не переживаю, если кто-то их заметит. Моя семья о них знает, а то, как отреагируют остальные, мне уже безразлично.
***
«Думаю, женщинам с татуировками в современном Дагестане постоянно приходится сталкиваться не только с любопытными, но и с осуждающими взглядами. Если татуировка сделана с пониманием её смысла, она становится частью личности человека», — говорил Габиб Исмаилов.
Он успел зафиксировать больше полутора тысяч рисунков на коже горянок — одну из наименее изученных визуальных традиций Кавказа. Большинство их носительниц давно умерли, вместе с ними почти исчезла и сама традиция. Но татуировки никуда не делись — теперь за ними стоят уже другие истории.
* имена изменены по просьбе героинь